Р.Б. Рорбах. Музыкальный вечер в доме Виельгорских.
Вокруг стола с нотными пюпитрами и зажженными свечами – квартет музыкантов: Алексей Львов (скрипка), Матвей Виельгорский (виолончель), Густав Вильде (альт) и Всеволод Маурер (скрипка)
Лермонтов – не просто один из самых одаренных в музыкальном отношении русских поэтов, он был необыкновенно музыкально впечатлителен и имел способность всецело отдаваться музыкальному переживанию.
Вера Ульянова ■ Музей-заповедник «Тарханы»
В заметке 1830 года Лермонтов написал: «Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что, если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать». На самом деле ему было даже не три, а меньше двух с половиной лет, когда умерла Мария Михайловна. Тем удивительнее музыкальная память и сила впечатления от мелодии в таком раннем возрасте.
Трепетное восприятие музыки у поэта сохранялось в течение всей жизни. «Музыка моего сердца была совсем расстроена нынче. Ни одного звука не мог я извлечь из скрипки, из фортепьяно, чтоб они не возмутили моего слуха», – так утонченно, удивительно описал свое душевное состояние 16-летний подросток. Удивительно – и неожиданно – в письме своему большому другу Сашеньке Верещагиной из Петербурга в Москву поэт так выразил свое пожелание: «О! как я хотел бы вас снова увидеть, говорить с вами: мне был бы благотворен самый звук вашей речи; право, следовало бы в письмах ставить ноты над словами; ведь теперь читать письмо то же, что глядеть на портрет: ни жизни, ни движения...»
Лермонтов любил музыку и умел ее слушать. Эмилия Верзилина (Клингенберг), его пятигорская знакомая, вспоминала: «Бывало, сестра заиграет на пианино, а он подсядет к ней, опустит голову и неподвижно сидит».
По свидетельству современников, Лермонтов «был хорошим музыкантом», играл на флейте и фортепьяно, сам сочинял музыку, «очень хорошо пел романсы, то есть не пел, а говорил их почти речитативом», и «презабавные русские и французские куплеты»; на испытаниях в искусствах при переходе из пятого класса в шестой 21 декабря 1829 года Михаил Лермонтов исполнил на скрипке аллегро из концерта Маурера.
Одно из первых мест, которое посетил мальчик, приехав в Москву в 1827 году, был театр. В письме Марии Акимовне Шан-Гирей он сообщал: «Я еще ни в каких садах не был, но я был в театре, где я видел оперу "Невидимку"1, ту самую, что я видел в Москве восемь лет назад». Письмо 13-летнего Лермонтова еще раз подтверждает, насколько сильна его музыкальная память и впечатлительность: в 13 лет мальчик помнил оперу, услышанную им в пять лет. Позднее, в Петербурге, М.Ю. Лермонтов часто бывал в литературно-музыкальных салонах Карамзиных, Вильегорских, Воронцовых-Дашковых, Россет и Марии Лопухиной в Москву писал: «Я каждый день хожу в театр». В письме от 18 августа 1835 года Сашенька Верещагина спрашивает М.Ю. Лермонтова: «А ваша музыка? По-прежнему ли вы играете увертюру к "Немой из Портичи", поете ли... дуэт из "Семирамиды", поете ли вы его как раньше, во все горло и до потери дыхания?»
Обер Даниэль. Немая из Портичи.
Клавир оперы с текстом на французском и немецком языках (полное переложение оперной партитуры) для пения в сопровождении фортепиано.
Разворот с титульным листом.
До и после реставрации.
Сотрудникам музея давно хотелось иметь в фондовой коллекции ноты первой половины XIX века тех музыкальных произведений, которые слышал М.Ю. Лермонтов. Наконец, долгие поиски увенчались успехом: нам посчастливилось найти в Германии целых шесть альбомов таких нот, в том числе клавир оперы Даниэля Франсуа Эспри Обера «Немая из Портичи». Это полное переложение оперной партитуры с текстом на французском и немецком языках для пения в сопровождении фортепиано. Альбом издан в Германии, в федеральной земле Нижняя Саксония, в городе Брауншвейг в начале 1830-х годов.
Николай I позволил постановку широко известной оперы лишь со второго ходатайства и с многочисленными условиями, в том числе с повелением озаглавить ее по имени главной героини – «Фенелла». В России в ходу были оба названия.
Премьера «Фенеллы» в северной столице на сцене Александринского театра состоялась 14 января 1834 года и произвела фурор. «Литературные прибавления» сообщали: «Ни постройка великолепного Александринского театра, ни дебюты г-ж Краузе и Пейсар, ни замечательная для тогдашнего времени постановка балетов "Киа-кинга" и "Сумбеки" не разрушили равнодушия публики, – как вдруг пронеслась молва, что дают "Фенеллу". Петербург встревожился, засуетился, бросился к кассе Александринского театра».
Офицеры гвардейских полков не пропускали ни одного представления. Сослуживец М.Ю. Лермонтова по лейб-гвардии гусарскому полку А.В. Васильев вспоминал: «Однажды генерал Хомутов приказал полковому адъютанту, графу Ламберту, назначить на утро полковое ученье, но адъютант доложил ему, что вечером идет "Фенелла" и офицеры в Петербурге, так что многие, не зная о наряде, не будут на ученье. Командир полка принял во внимание подобное представленье, и ученье было отложено до следующего дня».
Немая из Портичи
Разворот с. 98 – 99
После реставрации
М.Ю. Лермонтов в деталях воспроизводит обстановку всеобщей возбужденности и шумихи вокруг оперы Обера, зафиксированную многими современниками. «Касса Александринского театра подвергалась настоящим атакам накануне представлений новой оперы, – пишет А.П. Вольф. – С самого раннего утра, еще до рассвета, окрестности театра, а потом сени, наполнялись густою толпою... по открытии дверей давка происходила неимоверная. Многих чуть не задавили, а один дилетант едва не был изжарен заживо. Его прижали к топившейся печи, <...> шуба его как-то затлела, огонь стал касаться и брюк, и ему начинало становиться горячо, а отступить было некуда, все сени были заняты сплошною массою. Несчастный начал кричать, и полиции с помощью капельдинеров едва удалось очистить ему путь к отступлению». Лермонтов описывает ситуацию у билетной кассы коротко: «Давали Фенеллу (4-е представление). В узкой лазейке, ведущей к кассе, толпилась непроходимая куча народу...»
Современник свидетельствует, что «публика не только ломилась к кассам в часы продажи билетов. Возник невиданный ранее спрос на услуги вездесущих барышников, поскольку часто только с их помощью можно было попасть на спектакль». Лермонтовский герой «Печорин, который не имел еще билета и был нетерпелив, адресовался к одному театральному служителю... За 15 рублей достал он кресло во втором ряду с левой стороны – и с краю».
Р.М. Зотов сообщает, что «Новицкая в роли Фенеллы обворожила всех» и что публика была «очень довольна» Голландом (Мазаниелло). Третья глава романа начинается словами: «Почтенные читатели, вы все... с громом вызывали Новицкую и Голланда»; Печорин после спектакля говорит Лизавете Негуровой, что «во все горло вызывал Голланда», а его собеседница в ответ – что «Новицкая очень мила».
Лермонтов пишет: «...вы все видели сто раз Фенеллу». Действительно, северная столица не могла «довольно наслушаться упоительной музыки Обера». К осени 1836 года театр отмечал уже сотое представление оперы. Почитатели музыки Обера желали «прелестной "Фенелле" еще сто представлений» и обещали «смотреть их с истинным наслаждением».
Особенно полюбилась почитателям «Фенеллы» вступление к опере – настолько, что светские щеголи ради нее даже оставили привычку являться в театр после начала спектакля. Это Лермонтов тоже отмечает и мастерски использует для придания остроты развивающегося действия романа. Печорин вошел в зрительный зал театра, когда «увертюра еще не начиналась», и его чрезвычайно заинтриговала единственная пустующая (!) ложа: «Загремела увертюра; все было полно, одна только ложа... оставалась пуста и часто привлекала любопытные взоры Печорина; это ему казалось странно, – и он желал бы очень наконец увидать людей, которые пропустили увертюру Фенеллы». Один из гостей Печорина, артиллерийский офицер Браницкий, насвистывает арию из оперы.
Музыка Обера звучала повсеместно: отрывки из «Фенеллы», арии и хоры исполнялись в домашних салонах и на литературно-музыкальных вечерах; фрагменты оперы и, прежде всего, увертюра записывались даже на валики шарманок. Опера пользовалась таким успехом, что было издано ее переложение для фортепиано – полный клавир оперы. В лермонтовское время печатные ноты серьезных музыкальных произведений, оркестровых партитур сочинений крупной формы привозили из европейских стран, преимущественно из Германии (отечественные нотоиздательские фирмы были немногочисленны и издавали простые ноты – отдельных романсов, цыганских песен, танцевальных мелодий, краткие учебные пособия).
Ноты клавира «Немой из Портичи», поступившие в фонды музея, напечатаны в технике офорта2. Поскольку офорт позволяет получать с печатных досок большое количество качественных оттисков на бумаге, трудоемкие и дорогостоящие награвированные пластины составляли основную ценность нотоиздательской фирмы, предмет купли-продажи: они переходили от одного издателя к другому, с них делали новые оттиски для переиздания имевших успех сочинений. «Немая из Портичи» имела необыкновенную популярность в разных странах, поэтому переиздавалась многократно.
Скорее всего, у М.Ю. Лермонтова было именно такое издание. Ноты оформлены в виде книги. Переплет книги цельнокроеный: переплетные сторонки из многослойного картона и корешок со скрытой тканевой окантовкой покрыты декоративной мраморной бумагой. Каждый лист альбома представляет собой двустороннюю гравюру, выполненную в технике офорта на очень высоком качественном уровне;ноты отпечатаны в один цвет – черный, на каждом листе прослеживается след от натиска доски (клише). Тексты приведены на двух европейских языках, широко распространенных и в России – немецком и французском (из воспоминаний троюродного брата М.Ю. Лермонтова А.П. Шан-Гирея мы знаем, что поэт с детства «французским и немецким языком владел как собственным»). Издание снабжено титулом с виньетками и красивыми шрифтами, выполненными в великолепной граверной технике.
Альбом сохранился практически полностью. Однако состояние его было весьма плохим. Переплетные крышки многослойного картона из массы крупного помола с характерной фактурой, обрезанные по формату книжного блока, имели интенсивные механические повреждения: деформацию, расслоения картона, многочисленные изломы, в том числе глубокие. Обветшавшие картонные сторонки в процессе бытования оказались частично оторваны от книжного блока, сломлены с образованием вертикальных глубоких изломов, переходящих в разрывы, и заломами по углам, крепление их к блоку ослаблено.
Льняная ткань на корешке обветшала, утрачена на головке и хвостике, с сечением нитей и отхождением от основы из-за пересохшей деструктированной клеевой пленки. Декоративная бумага, покрывающая корешок и переплетные сторонки, местами отошла от картона, имела разрывы, изломы, утраты, срывы фактуры по всей поверхности, потертости с утратой верхнего слоя, общее загрязнение, пятна неизвестного происхождения, выгорание (с изменением цвета), экскременты насекомых в виде редких точечных пятен по всей поверхности. На корешке мраморная бумага сохранилась фрагментарно в руинированном состоянии.
Передний и задний свободные листы пришивных форзацев из тряпичной бумаги были утрачены; приклейные листы имели механические повреждения, аналогичные повреждениям переплетного картона – разрывы, изломы, замятие, утраты, а также интенсивный затек на заднем форзаце.
Нити шитья (блок сшит цепочкой, три пропила, дополнительно к первой и последней тетрадям подшиты две тесьмы) были частично ослаблены, разрушены, порваны, наблюдалось выпадение отдельных листов. Листы книжного блока интенсивно пожелтели; углы имели значительные загрязнения, бурые пятна различной интенсивности, рассеянные по всей поверхности, затеки с ярко выраженными краями разного размера на всех листах блока от корешка до середины листов, пятна клея в корешковой части первой и последней тетради, подклейки листов на корешковом поле, а также незначительные механические повреждения, изломы, разрывы, потрепанность углов, мелкие утраты.
Неудовлетворительное состояние сохранности требовало проведения срочной реставрации. Полный классический комплекс восстановительных мероприятий был осуществлен в Реставрационном центре «Музеум-Дизайн+» в Москве. Особенностью в работе оказалась неожиданная находка: в процессе демонтажа на верхней переплетной сторонке под мраморной бумагой мастера обнаружил полоску мраморной бумаги хорошей сохранности, соответствующей по размеру корешку книги. Ввиду руинированного состояния корешка и большой нагрузки на него при открывании книги было решено использовать выявленный фрагмент оригинальной мраморной бумаги для восполнения корешка; сохранившиеся сильно разрушенные оригинальные фрагменты корешка законсервировать и приложить их к Реставрационному паспорту.
В результате реставрации восстановлена целостность нотного альбома, возможно его экспонирование без угрозы разрушения.
Пензенская область.
2 О технике офорта см.: Пищулин А. Окно в Зазеркалье // Мир Музея. 2022. № 8. С. 35 - 36.