Имя Петра Андреевича Фролова (1930 – 2022), выдающегося исследователя, писателя, педагога и краеведа, лауреата Всероссийской Лермонтовской премии, широко известно за пределами Пензенской области. На протяжении 45 лет Петр Андреевич являлся сотрудником музея-заповедника «Тарханы», в разное время занимая должности заместителя директора по науке, заведующего экспозиционным отделом, ученого секретаря. Его воспоминания о военном детстве, проведенном в с. Лермонтово Белинского района Пензенской области, хранятся в научном архиве музея. Ниже мы публикуем отрывки из данной рукописи, в которой материалы автобиографического характера дополняются собранными П.А. Фроловым сведениями, рассказывающими о жизни пензенского села в годы Великой Отечественной войны.
«Мне исполнилось 11 лет, когда началась война с Германией. Это страшное время забыть невозможно. Хотя Тарханы и находились в глубоком тылу, невиданным испытаниям подверглась здесь каждая семья, как и везде.
Страна была очень бедна, и расходы на армию велись экономно. Два тарханских брата-близнеца Иван и Василий Сорокины, отслужившие трехгодичную службу незадолго до войны, возвратились домой, но на людях появлялись редко, стыдясь своих коротких брюк – так братья выросли из них за 3 года. Купить же новую одежду им было не на что, а прежнее обмундирование, в котором они прибыли со службы, пришлось сдать в военкомат: его не хватало новобранцам.
[…] Тарханский ветеран Анатолий Петрович Капков уже на втором году Отечественной войны попал в Дальневосточную дивизию. Его подразделение располагалось в тайге. Вместо овладения военным ремеслом, он с первых дней стал драть лыко и плести лапти. Как опытному мастеру ему приказали обучить своему ремеслу отделение однополчан, что он успешно выполнил. Вдали от гражданского населения в его лыковой обуви маршировали будущие победители Квантунской японской армии.
Анатолий Петрович свидетельствует также, что в эти самые годы его товарищи по оружию службу проходили не в брюках военного образца, а в крашенных в зеленый цвет кальсонах.
С первых дней войны из Тархан стали брать мужчин одного за другим, а 10 августа 1941 г., то есть всего полтора месяца спустя после начала войны, по приказу Главнокомандующего мобилизовали все мужское население в возрасте с 18-ти лет до 51-го включительно. Это означало, что в тылу остались действительно только старики, женщины и дети, и вся огромная тяжесть мужских забот и работ легла на их плечи […]
Чистого хлеба не видели годами. Вместо него ели суррогат из тертой нечищеной картошки с толченой примесью лебеды, желудей, коневника, липовых листьев, макушек красного клевера, горьких семян дикой редьки. Горсть муки, добавленная в такое месиво, не спасала, да и такого хлеба ели не досыта. Пухли от голода. Появились «собственные» нищие, среди них по селу с холщевой сумкой время от времени проходил и мой двоюродный брат Леня Пименов. Кожуру после очистки картофеля не выбрасывали и не скармливали скоту, а толкли в ступе и пускали туда же, в так называемый хлеб. Мама тоже так делала. Но если картошку приходилось чистить бабушке, она ее сберегала в отдельной глиняной корчаге, а когда приходил со своей сумкой Леня, бабушка всю скопленную кожуру высыпала в его сумку: он был сыном ее дочери Евдокии. Ленькин отец вернулся с войны лишь в 1946 г., и ей одной приходилось кормить пятерых детей. Никаких дотаций никто из крестьян не получал.
Выручали их от голодной смерти приусадебные участки с картошкой икоровки с молочком. У приехавших в 1941 г. в Тарханы из города моих учительниц Ефалии Федоровны и Зои Федоровны Дмитриевских не было коровки, они не умели крестьянствовать, а потому чуть не умерли с голоду. Ныне здравствующая Ефалия Федоровна поведала мне, что их спас брат, который высылал свой офицерский аттестат голодающим сестрам с войны. На учительскую мизерную зарплату нельзя было прокормиться даже одному человеку, и мало помогал ничтожный учительский паек, в котором вместо хлеба и круп нередко выдавали немолотый овес […]
Ослабленные физически недоеданием мои односельчане крепли духовно, не теряли надежд на Победу. Каждый посильно участвовал в общей всенародной помощи фронту. Даже мы, младшеклассники. Вместе с учителями с весны до осени заготавливали целебные травы для раненых. Леса от села далеко – в 3-4 километрах, туда и обратно пешком. Особенно много мы рвали хвоща. Каждый нес свою небольшую охапку в школу. Еще более добывали шиповника. Он поспевает в конце лета, и до самой зимы не теряет своих лечебных качеств. Нам объясняли, что шиповник – самый лучший целитель от малокровия, и свои мешочки, наполненные ярко-красными ягодами, мы не только старались заполнить доверху, но еще успевали полакомиться попутно и сами. Сознание, что твой шиповник восстановит силы бойца, наполняло сердце необычной гордостью.
Но главной заботой оставался все-таки хлеб.
Иного рода вклад тарханских школьников в общее дело помощи нашим бойцам случился зимой 1944 года. После оттепели ударил сильный мороз, и поле озимей покрылось ледяной коркой. Если ее не разрушить, всходы пшеницы задохнутся, и весь осенний посев пропадет. «Наши бойцы останутся без хлеба», – объявил нам председатель колхоза.
Немедленно всю школу, кроме первоклассников, сняли с занятий. Школьников выстроили поперек озимого поля в одну шеренгу, и они прошли его от края до края на расстоянии 2-х с половиной километров… Озимая пшеница была спасена.
Все лето школьники, как и взрослые, по наряду бригадира работали на разных участках. Сначала на прополке посевов, потом на сенокосе и до сентября на уборке зерновых. Подростки в 14 – 15 лет косили, а младшие подносили снопы. Разбивались по двое. Каждая пара клала на палки сноп или два, а то и три (смотря по возрасту) и, как на носилках, тащила в общую кучу, откуда уже на подводах эти снопы переправляли на ток, где их обмолачивали.
90-летняя Нина Васильевна Рыбакова рассказывает: «В войну здоровых мужиков не было. Инвалид без ноги Алексей Федосеев стоял у молотилки, разрезал ножом пояса снопов и подавал на транспортер, а женщины ему эти снопы подносили».
Она помнит, как «подростки по двое - по трое волочили по скошенному и убранному полю двухметровые деревянные грабли от межи до межи. Все сгребенное отправляли на колхозный ток, и там женщины молотили цепами, выбивая редкие зерна ржи, проса и пшеницы. Ребятишки, мальчишки и девчонки помоложе, собирали по тому же полю вслед за согребальщиками колоски в фартуки и относили в общую кучу».
Не могли колхозные дела улучшиться не только от дефицита рабочих рук, но и потому, что износился до последнего уровня состав рабочих лошадей. От плохого содержания, скудного корма и непрерывной изнурительной работы их количество катастрофически снижалось. Уже в 1943 г. в уборочную страду при подвозе снопов с полей на ток вместо лошадей в телеги стали впрягать коров, чего тарханцы никогда раньше не видали. Обучили также ходить в хомуте и в оглоблях десятка два волов, но на них большей частью возили уже готовое зерно на элеватор в Каменку. Колхозных коров осталось к этому же году всего 2 десятка, но их не трогали. Крестьянки работали на собственных своих коровах. При этом никому не было никакого дела до того, что у буренок резко снизились надои в самую лучшую для того летнюю пору, а также и на то, что немало из них от перенапряжения испортились и перестали давать потомство и никогда уже не вернулись к прежним удоям. А налог с коровы составлял более 20 килограмм масла, каждая хозяйка обязана была внести их полностью и неукоснительно. А это означало, что семье ни сметаны, ни масла уже не оставалось, а в уменьшенной норме обезжиренное молоко становилось не густо-белым, а жидко-синеватым, то есть малокалорийным.
Со своими коровами обычно работали их хозяйки, по двое на телегу: одна ведет в поводу обоих животных, другая с прутом в руках помахивает на них да покрикивает, а то и прихлестывает, если которая вздумает остановиться и попятиться, чтобы высвободить голову из опостылевшего тяжелого деревянного ярма. Если обе коровы начнут сдавать назад, то передняя ось телеги подвернется, воз наклонится и свалится. Груз придется перекладывать заново. Вот и хлестали бедные женщины собственных кормилиц скрепя сердце ни за что.
Скачать выпуск журнала
«Пензенское краеведение №1/2024 год»
В колхозе в те годы имелся зерноуборочный комбайн. Его таскал на буксире мощный гусеничный трактор «ЧТЗ», но он уже износился, постоянно барахлил и, наконец, сломался совсем. Перед войной колхоз получил новый «ЧТЗ», но тракториста Петра Кузьмина взяли на фронт вместе с трактором, откуда ни трактористу, ни трактору возврата не последовало. Для ремонта старого трактора никаких запчастей достать было невозможно. Тогда комбайн пришлось использовать наполовину: на нем уже не косили, а только молотили, что тоже значительно облегчало и ускоряло дело. До поры до времени комбайн стоял на месте и к нему подвозили снопы. Однако «коровий» транспорт перестал успевать, когда косовица отодвинулась от него на дальние поля. Молотьба застопорилась. Из-за перебоев в подвозе снопов мотор глушили, и часто надолго. А между тем готовые снопы скопились однажды в большом количестве на поле под названием Ямбайка. Комбайн от него находился в трех километрах, на Марóвском поле. Чтобы железное чудовище отбуксировать на Ямбайку, другой трактор, колесный СТЗ, не потянул. Он врывался острыми шинами задних колес в землю, но комбайн не сдвинулся. Вот тогда-то 23 тарханских женщины впряглись в лямки и, словно репинские бурлаки, потянули «степной корабль» в дальний рейс. Двое мужчин сопровождали необычное путешествие: старик полевод шел впереди, указывая дорогу, а бригадир давал команды и следил за общим «процессом».
Повторимся: шел июль 1943-го. До Победы оставалось еще столько же, была как раз середина войны, но и с ее окончанием по щучьему велению в один час измениться положение в селе не могло. К маю 1945-го здесь все стало еще хуже. Не сразу взамен танков, пушек, минометов, снарядов заводы стали выпускать трактора, комбайны, культиваторы, сеялки […]
И взрослые, и дети ждали и надеялись, что с окончанием войны наступит облегчение, потому что вернется домой мужское население. Однако этот возврат уцелевших от смерти был невелик. Вернулись те, кто постарше, кто имел семью и дом. И то не все. Многие тарханцы подзастряли сначала будто временно, а потом и навсегда. Город поглотил их, потому что в связи с демобилизацией участникам войны разрешен был выбор: если едешь в село, паспорт не нужен. Если остаешься в городской черте, то получаешь паспорт и ты становишься свободным, а не крепостным советским крестьянином-колхозником.
Таким образом, после войны Тарханы не досчитались не только убитыми своих сыновей, но и застрявшими по разным причинам на стороне, главной из которых – продолжение службы офицерами. И в основном – это молодые силы, надежда села. Так было ослаблено село выбытием из него свежей смены. Для примера ознакомимся со списком юношей, взятых на войну с нашей небольшой в 25 изб, улицы Середка.
1. Чуглин Иван – офицер.
2. Гундорин Василий – остался в Москве.
3. Гундорин Николай – убит.
4. Гундорин Константин – убит.
5. Гундорин Петр – убит.
6. Гундорин Дмитрий – вернулся домой.
7. Кузьмин Василий – убит.
8. Сорокин Василий – вернулся домой.
9. Сорокин Дмитрий – поселился в Саратове.
10. Кузнецов Иван – вернулся домой.
11. Трефилов Алексей – поселился в г. Чембаре.
12. Трефилов Николай – поселился в г. Чембаре.
13. Фролов Павел – офицер.
14. Фролов Александр – офицер.
15. Комаров Николай – убит.
16. Горшков Яков – убит.
17. Трефилов Федор – вернулся домой.
18. Трефилов Владимир – офицер.
19. Трефилов Петр – офицер.
Итого: Убито – 6, вернувшихся домой – 4, не вернулось – 9.
По улице Овсянка (38 изб) взят на войну 21 юноша. Из них погибло – 10, вернулось домой – 2, осталось на стороне – 9. Оба возвратившихся – Грачунов Николай и Чуглин Иван – были ранеными и умерли в самом конце войны. Так что ни одного молодого человека Овсянка с войны не дождалась.
С учетом остальных четырех улиц общие данные по селу выстроились таким образом: всего изб − 235, из них на войну взяли 122 парня, погибшими оказались 45, домой возвратилось – 20, осталось в городах – 57. По другим селам и деревням России отклонения от наших данных, естественно, могут быть значительными в ту и другую сторону, но схема останется той же: село потеряло более половины своего молодого мужского населения, и чтобы эти потери восполнились, должно было пройти не менее десяти лет, чтобы мальчики военной поры выросли, отслужили и возвратились домой. Вот почему в первое послевоенное десятилетие заметного изменения в сторону укрепления молодой мужской рабочей силой село не могло похвастаться. А без того колхозные дела улучшались медленно.
Военное поколение работоспособных стариков, остававшихся в тылу, дома, тоже поредело и еще больше постарело. Одни умерли вследствие возраста, другие выполнять большие физические нагрузки уже не могли. Да и многие из старших участников войны тоже приблизились к преклонному возрасту. Вспомним, Н.В. Рыбакова говорила, что в селе остались (в то время) только старики и инвалиды. И это не оговорка. Так происходило на самом деле, потому что война выгребла всех с самого начала. Из этих данных следует, что возраст самых старших, уцелевших в войне, приближался тоже к преклонному. Те, кому в 1941-м было 51, в 1945-м стало 56. Если бы колхозникам в то время выплачивали пенсии, то такие ветераны уже собирались бы уйти, как любят говорить, на заслуженный отдых. А следом за ними на очереди стояли другие участники, помоложе. Ни пахать, ни сеять, ни косить, ни таскать на горбу 50-ти килограммовые мешки с зерном они уже не были способны и только думали, как бы пристроиться в сторожá, а не сараи для колхозного скота строить, где надо бревна ворочать, глину копать, песок и кирпичи носилками подтаскивать, деревья валить и грузить, цементный раствор не только промешивать, но и подносить его каменщикам и подавать в ведрах на подмостки… Да и топором махать пожилому человеку – тоже удовольствие не очень, если с утра до вечера. А уж лезть на верх срубы укладывать бревна на связи, или ставить стропила, или решетить, или укладывать на коньке шифер…
Большая группа неспособных к полноценному колхозному труду набиралась из раненных. Не станем перечислять всех инвалидов, называем только нескольких, чтобы показать разнообразный характер отметин, оставленных беспощадной войной. Андрей Рыбаков ковылял на двух костылях; Михаил Яшин костыли заменил самодельной деревяшкой, на которую опиралось колено его левой ноги; правую кисть Андрею Кузьмину заменил протез; Дмитрий Исаев так и ходил всю жизнь на полусогнутых в коленях ногах и с полуискривленными пальцами обеих рук; Петр Болотин чудом спасся от осколка, срезавшего ему верхнюю часть уха, багровая черта так и осталась на его виске около глаза, вдобавок к тому он страдал от неожиданных страшных припадков с потерей сознания от того же ранения головы; Григорий Болотин с поврежденным позвоночником два десятилетия пролежал инвалидом первой группы, до самой смерти; Петру Чичанину спалило взрывом глаза и через 2 года по возвращении он ослеп. Даже легкораненый Григорий Еськин из-за скрученных безымянного пальца и мизинца правой руки потерял прежнюю способность держать косу и вилы, топор и лопату, чем в совершенстве владел до войны, и должен был приспосабливаться к другой работе, чтобы вырастить четверых довоенных детей и одного послевоенного»[1].
Примечания
1. ГЛМЗТ. НА. Ф. 1. Оп. 6/8. Д. 142. Л. 1 – 6.