«Вот самая деревенская филозофия!»

Елена РОДИНА, Юлия ГОЛОБ

«ВОТ САМАЯ ДЕРЕВЕНСКАЯ ФИЛОЗОФИЯ!»

«История страстей и дел»
корнета Лермонтова
в период тарханского
отпуска зимой 1836 года

Зима 1836 года выдалась морозной и снежной. Это в полной мере ощутил на себе М.Ю. Лермонтов, приехавший в свой первый офицерский отпуск в Тарханы, к бабушке. Тарханская зима не только подарила радость от домашнего уюта, но и дала поэту возможность побыть наедине с самим собой, предавшись глубоким размышлениям и творчеству.

ДОРОГА ДОМОЙ

   Как же долго пришлось корнету лейб-гвардии Гусарского полка Михаилу Юрьевичу Лермонтову ждать свой первый офицерский отпуск. Его подписали только 20 декабря 1835 года, а в родных Тарханах бабушка Елизавета Алексеевна Арсеньева томилась в ожидании внука с начала осени. «Сейчас вот жду его и ничего, кроме радости видеть его, не знаю», – признавалась она в письме подруге.
   Уезжая из Петербурга, Лермонтов поручил своему другу Святославу Раевскому заботы о «Маскараде». По требованию цензуры драму вновь пришлось переделывать «по причине слишком резких страстей и характеров, и также потому, что в ней добродетель недостаточно вознаграждена». Зимой 1835 года Лермонтов еще надеялся дебютировать драматургом со сцены Александринского театра.
   По дороге заехал в Москву повидаться с друзьями, а поздней ночью 27 декабря был опять в пути. Предстояло преодолеть более шестисот верст. Зима уже уверенно вступила в свои права трескучими морозами и метелями. Пожалуй, Михаил Юрьевич не один раз мысленно благодарил бабушку за мягкую перину и теплое одеяло, которые она загодя успела переправить в Москву. Она же в письме советовала от Москвы ехать «на
   Рязань, на Козлов и Тамбов, а из Тамбова на Кирсанов в Чембар», чтобы не делать «двести верст крюку» на Пензу.
   Добравшись до Тамбова, Лермонтов, вероятнее всего, остановился отдохнуть и увидеться с друзьями по Благородному пансиону. Тогда же мог услышать историю о том, как азартный казначей проиграл свою жену в карты. Этот эпизод вскоре станет сюжетной основой его новой поэмы «Тамбовская казначейша», в которой автор настолько точно воссоздаст образы провинциального городка и его жителей, что позволит Н.В. Гоголю увидеть в молодом поэте будущего «великого живописца русского быта».
   Долгожданный перезвон колокольчиков Елизавета Алексеевна услышала в самый канун нового, 1836 года...

«ПАМЯТЬЮ К НЕДАВНЕЙ СТАРИНЕ...». ДВА ПИСЬМА ИЗ ТАРХАН

Как хорошо, когда родные рядом... Особенно если за окном полновесная зима с ее морозами, снегопадами, причудливыми узорами на окнах, воем метели и ощущением защищенности и тепла, которое дает родной дом. Здесь под мерный шумок самовара быстро улетучивается усталость от дальней дороги. Возможность убрать военный сюртук подальше и свободно подышать полной грудью придает «силы необъятные», а пламя свечи рисует новые образы и пробуждает самые сокровенные воспоминания. Все эти чувства непременно должен был испытать М.Ю. Лермонтов, когда оказался в Тарханах.
   Сохранились эпистолярные свидетельства об этом времени – два письма, как два окна в эту снежную, морозную зиму, глядя в которые мы можем чуть-чуть приоткрыть завесу жизни обитателей тарханской усадьбы: письмо Е.А. Арсеньевой к П.А. Крюковой от 17 января и письмо М.Ю. Лермонтова к С.А. Раевскому от 16 января 1836 года.
   Легко представить себе, как сидит с пером в руке Елизавета Алексеевна, истомленная долгим ожиданием самого родного гостя, изливая радость от приезда внука в письме П.А. Крюковой: «Миша приехал ко мне накануне нового году. Что я чувствовала увидя его я не помню и была как деревянная, но послала за священником служить благодарный молебен. Тут начала плакать и легче стало» (здесь и далее сохранены орфография и пунктуация оригиналов). Благо рядом и домовая церковь Марии Египетской – в этот период единственный действующий храм в селе. Адресат письма Прасковья Александровна – троюродная сестра М.М. Лермонтовой, матери поэта. Известны 5 писем Елизаветы Алексеевны к ней, которые отличает доверительный тон изложения, свидетельствующий о близости отношений.
   Михаил Юрьевич писал в эти дни своему другу Святославу Афанасьевичу Раевскому, знавшему поэта с детства. В тексте обозначено точно место пребывания Михаила Юрьевича в ту далекую зиму – адрес, который ныне известен каждому почитателю русской культуры: «Я теперь живу в Тарханах, в Чембарском уезде (вот тебе адрес на случай, что ты его не знаешь), у бабушки...». Рассказывая о себе, молодой крепкий офицер (сложно теперь поверить, что рос болезненным) отмечает в письме, что ест «за десятерых». Как будто не 200 лет назад письмо написано – так близко каждому это бабушкино желание накормить повкуснее, одеть потеплее... Тем более что зима в 1836 году выдалась суровая. Читаем в письме Е.А. Арсеньевой: «...у нас морозы доходют до 30 градусов, но пуще всего почти всякий день мятель, снегу такое множество, что везде бугры, дожидаюсь февраля авос либо потеплее будет, ветра ужасные, очень давно такой жестокой зимы не было». М.Ю. Лермонтов, напротив, рад такому развитию продиктованных природой событий, освещая их с присущим ему юмором: «...слушаю, как под окном воет мятель (здесь все время ужасные, снег в сажень глубиной, лошади вязнут и <...> соседи оставляют друг друга в покое, что, в скобках, весьма приятно)» (дают возможность уединиться и заняться творчеством).
   Бабушка же неустанна в заботах о хозяйстве. «Рожь я продала по 7 рублей в восемь мер... греча, говорят, дорожает, но вообще весь хлеб не дорог, а не отлично хорошо родился...» – пишет она Прасковье Александровне. Шутка ли содержать гвардейского офицера! Еще осенью переживала в письме к внуку: «...надеюсь на милость божью что нонешний год порядочный доход получим, но теперь еще никаких цен нет на хлеб, а задаром жалко продавать хлеб...».
   Елизавета Алексеевна понимала, что ее «присутствие здесь необходимо» и в ближайший сезон полевых забот. Об этом свидетельствуют строки ее недавнего письма внуку: «Степан хорошо смотрит, но все как я прикажу, то лучше...». Не так просто управлять издалека, однако желание быть рядом с Мишенькой окажется сильнее. Интересно, как оба излагают принятое совместно решение об отъезде бабушки из Тархан в Петербург. Читаем в письме М.Ю. Лермонтова к С.А. Раевскому: «Объявляю тебе еще новость: летом бабушка переезжает жить в Петербург, то есть в июне месяце. Я ее уговорил потому, что она совсем истерзалась...». А вот как об этом сообщает Елизавета Алексеевна П. А. Крюковой: «План жизни моей, мой друг, переменился: Мишинька упросил меня ехать в Питер-бург с ним жить, и так убедительно просил, что не могла ему отказать и так решилась ехать в маии». Примечательно, что в письме Арсеньевой эта новость стоит почти в начале, означая ее важность и первостепен-ность. Впрочем, осознавала бабушка все «изъяны» своего отношения к внуку: «Нет ничего хуже как пристрастная любовь, но я себя извиняю: он один свет очей моих, все мое блаженство в нем...» – признавалась она в том же письме. Оба письма пропитаны ощущением радости. Писались почти одновременно – в самый разгар святок (письмо Лермонтова датировано 16 января, а письмо Арсеньевой – «17 генваря» 1836 года).
   За время почти двухмесячного отпуска не прошли мимо Михаила Юрьевича и «домашние обстоятельства» (раздел отцовского имения в Кропотово), и строительство большого сельского храма в центре села, который через 4 года будет освящен во имя Михаила Архистратига, почитавшегося в семье как святой покровитель покойного деда поэта и его самого, и богатый на веселье период народного календаря.

«КАК СХОДИЛИСЯ, СОБИРАЛИСЯ...»

В зимних Тарханах Лермонтов погрузится в атмосферу святочных гуляний, колядок, «проживет» вместе с народом Крещение с его непременными морозами, «иорданской водицей» и особыми приметами, а еще ощутит великолепие настоящей русской снежной зимы.
   Еще в детстве, по воспоминаниям А.П. Шан-Гирея, «Мишель был мастер делать из... снегу человеческие фигуры в колоссальном виде...». Но уже взрослому офицеру интереснее было наблюдать за излюбленной в народном мире забавой – кулачным боем. Их устраивали, как правило, зимой: в период от Рождества до Крещения и на Масленицу. Теперь уже не то, что в детстве, когда «...на плотине с замиранием сердца смотрели, как православный люд, стена на стену... сходились на кулачки. и раз расплакался Мишель, когда Василий-садовник выбрался из свалки с губой, рассеченной до крови» (А.П. Шан-Гирей). Взрослый офицер, по воспоминаниям старожилов, в ту зиму сам был устроителем кулачного боя. Обратимся к рассказам современников поэта, записанным П.К. Шугаевым:
   «Сельская площадь все в том же виде, на которой в праздничные дни Михаил Юрьевич ставил бочку с водкой, а крестьяне села Тархан разделялись на две половины, наподобие двух враждебных армий, дрались на кулачки, стена на стену, а в это время, как современники передают, «и у Михаила Юрьевича рубашка тряслась», и он был не прочь принять участие в этой свалке, но дворянское звание и правила приличий только от этого его удерживали; победители пили водку из этой бочки; побежденные же расходились по домам, и Михаил Юрьевич при этом всегда от души хохотал.
   Причем «стена на стену» – профессиональный термин, который обозначал вид боя, при котором участники выстраивались в один ряд и должны были удержаться перед давлением такой же «стенки» противника. В этом бою использовались настоящие военные приемы – перестроения, отступления и прочее. Правила битвы были строго определены: нельзя, например, было «бить лежачего», «биться по увечному» (калечить), наносить удар с тыла, бить ниже пояса и выше плеч. Все эти неписаные законы живут по сей день в русских пословицах и поговорках.
   Картина старинной «стенки» вспомнится Лермонтову чуть позже, когда он начнет писать одно из самых лучших своих произведений – «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»:

Картины кулачных боев в Тарханах могли вызвать у поэта ассоциации с гладиаторскими. Один из них составил сюжет четвертой песни поэмы Джорджа Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда», которую Лермонтов к этому времени уже прочел. Переосмысление судьбы античного образа ляжет в основу написанного в обстановке домашнего тар-ханского уюта стихотворения «Умирающий гладиатор».

«Я ВИЖУ ПЕРЕД СОБОЙ ЛЕЖАЩЕГО ГЛАДИАТОРА»

Говоря о тарханской зиме 1836 года в жизни М.Ю. Лермонтова, нельзя не коснуться темы глубоких философских размышлений поэта, ко -торые отражали не только его личную оценку определенного исторического периода, но и настроения, бытовавшие в целом в обществе 30-х годов XIX века. Один из результатов осмысления сложных исторических явлений и процессов – стихотворение «Умирающий гладиатор», окончательный вариант которого вышел из-под пера поэта 2 февраля 1836 года.
   Поставив в конце стихотворения «Умирающий гладиатор» дату «2 февраля 1836», Лермонтов оставил своим будущим читателям возможность мысленно перенестись в занесенные снегом Тарханы и узнать, что перечитывал, о чем думал и какие эмоции переживал корнет лейб-гвардии Гусарского полка в этот февральский день 188 лет назад.
   Прошел месяц долгожданного отпуска. Поэт впервые за семь лет оказался в уютном уединении родного дома. Ко времени возвращения молодой офицер осознал, что он «не Байрон», он «другой». Да, как и его поэтический кумир, «гонимый миром странник, но только с русскою душой». Эта сопричастность к духовным ценностям своего народа отчасти отразилась и в вольном переводе из Байрона, эпиграфом к которому поэт взял строку из поэмы любимого автора «Паломничество Чайльд-Гарольда»: «Я вижу перед собой лежащего гладиатора».
   Из воспоминаний современников известно, что английский язык юный поэт начал серьезно изучать с гувернером в Москве, в том числе и «по Байрону». Владеющий несколькими иностранными языками, М.Ю. Лермонтов понимал, что оценить глубину и художественный язык произведения можно, лишь читая зарубежных авторов в подлиннике.
   Отметим, что в изложении Лермонтова гладиаторский бой более эмоционален и трагичен, чем у Байрона. Над умирающим участником поединка никто не рыдает, потому что восторженная публика отдает почести победителю. Проигравшему остается лишь сожаление о бессмысленности гибели. И потому «русская душа» призывает к состраданию: «Напрасно – жалкий раб, – он пал, как зверь лесной, бесчувственной толпы минутною забавой...».
   Этот эпизод поэмы вызвал и другие ассоциации у внука Елизаветы Алексеевны. Разве могла она подумать, что ее «любезный друг Мишенька», закрывшись в своих комнатах, не предается «приятному ничегонеделанию», а анализирует перспективы развития европейской цивилизации? Используя символические образы «развратного мира» и «жалкого раба», который погиб для забавы зрителей, М. Ю. Лермонтов размышляет о духовном кризисе европейского общества. Зная о переменах, которые произошли в странах Западной Европы после череды буржуазных революций, поэт сравнивает их будущее с судьбой умирающего гладиатора. Смерть гладиатора – это аллегория, символизирующая подмену духовных ценностей материальными, что в перспективе неизбежно приведет к нравственной гибели:

К размышлениям о будущем Европы и России поэт будет возвращаться и позже. Более того, он планировал последовательно отстаивать свою позицию на страницах собственного журнала. О мечте, которой не суждено было осуществиться, в феврале 1841 года поэт признается издателю А. Краевскому: «Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое. Зачем нам все тянуться за Европою и за французским...».
   Пока же за философскими думами цивилизационного характера поэт на время забывал о перипетиях собственной судьбы. Предметом его переживаний этой тарханской зимы были вполне свойственные человеческой природе муки любви, вылившиеся в творческом порыве на бумагу.

«МОСКВА... ПРЕПОДЛО СО МНОЙ ПОСТУПИЛА...»

Когда мы говорим о женщинах в жизни М.Ю. Лермонтова, то прежде всего вспоминаем имя «молоденькой, милой, умной, как день, и в полном смысле восхитительной» Вареньки Лопухиной. Троюродный брат поэта А.П. Шан-Гирей свидетельствовал: «Чувство к ней Лермонтова было безотчетно, но истинно и сильно, и едва ли не сохранил он его до самой смерти своей».
   Несколько дней в Москве после трех с половиной лет разлуки с городом, где он «родился», «много страдал» и «был слишком счастлив», принесли новые страдания: встреча с Варенькой, теперь уже княгиней Бахметьевой, вероятно, была мучительной для обоих. В своих воспоминаниях А.П. Шан-Гирей констатировал, что чувство поэта к ней «мгновенно и сильно пробудилось при неожиданном известии о замужестве любимой женщины».

Иллюстрация к стихотворению М.Ю. Лермонтова
«Умирающий гладиатор»
Неизвестный автор с работы Л.О. Пастернака 1891 года
Бумага, акварель, карандаш
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»

   Оставалось только одно – сдерживать себя и не компрометировать эмоциями нежно любимую женщину. Может быть, поэтому отъезд поэта из Москвы в Тарханы был таким спешным («пополуночи 3 часа декабря 27 дня»)?
   По давней привычке выплескивать эмоции на бумагу, он стал торопливо записывать все им пережитое в любимом городе. «Пишу четвертый акт новой драмы, взятой из происшествия, случившегося со мной в Москве», – сообщает он в письме Святославу Раевскому. Речь идет о драме «Два брата», эскизе, наброске романа «Княгиня Лиговская», над которым они вместе с Раевским будут работать в Петербурге. Дорогие воспоминания о том, как зарождалось светлое чувство к этой удивительной девушке, поэт вложил в уста своего героя:
   «С самого начала нашего знакомства я не чувствовал к ней ничего особенного, кроме дружбы. частые встречи, частые прогулки, невольно яркий взгляд, случайное пожатие руки – много ли надо, чтобы разбудить таившуюся искру?.. Во мне она вспыхнула; я был увлечен этой девушкой, я был околдован ею; вокруг нее был какой-то волшебный очерк; вступив за его границу, я уже не принадлежал себе; она вырвала у меня признание, она разогрела во мне любовь, я предался ей, как судьбе».
   В тарханском письме к С.А. Раевскому Лермонтов проклинал Москву: «О Москва, Москва, столица наших предков, златоглавая царица России великой. преподло со мной поступила. <...> Теперь ты ясно видишь мое несчастное положение и, как друг, верно пожалеешь, а может быть, и позавидуешь, ибо все то хорошо, чего у нас нет... Вот самая деревенская филозофия!». А в поэме «Сашка» уже признавался в любви к этому городу:

Над поэмой «Сашка» Михаил Юрьевич тоже работал зимой 1836 года в Тарханах. В ней поэт передал эмоции, захватившие его в те дни:

В творческом наследии поэта Варвару Александровну мы встретим под именем княгини Веры в романах «Герой нашего времени» и «Княгиня Лиговская», ей посвящен цикл стихотворений: «Она не гордой красотою...», «Валерик», третья редакция поэмы «Демон». В последние дни жизни судьба подарит Лермонтову встречу с Екатериной Быховец, которая во многом напомнит ему Варвару Александровну. Строки стихотворения «Нет, не тебя так пылко я люблю.» (1841 год), обращенного к Быховец, снова рождают образ любимой поэтом женщины. О невозможности счастья рядом с другими говорит и герой драмы «Два брата»:

Случалось мне возле других женщин забыться на мгновенье. Но после первой вспышки я тотчас замечал разницу, убийственную для них, – ни одна меня не привязала.

Поэт смог справиться с сердечной болью и «подчинить сердце рассудку», продолжая работать над поэмой «Сашка». Авторские отступления в тексте больше похожи на исповедальные отрывки из дневника, но остроумный Лермонтов представил их читателям с шутливой иронией и юмором. И потому наши современники давно разобрали поэму на цитаты. Приведем одну, как свидетельство, что к концу января внук Елизаветы Алексеевны вернул полное самообладание:

Свое уединение поэт прервал, когда пришлось поехать по делам в земскую управу в Чембар. В этом небольшом уездном городке в 15 километрах от Тархан случилась у Михаила Юрьевича интересная встреча с семьей Шумских. Их дом был самым гостеприимным в городе. Чем-барские жители относились к супругам с почтением, отмечая немалую эрудицию мужа и веселый нрав жены, которая «хорошо умела полечку танцевать». Знакомством с «внучком тарханской барыни» госпожа Шумская очень гордилась и бережно хранила воспоминания о нем, которые впоследствии записал краевед И.Н. Захарьин (Якунин):
   «Стоим мы с сестрой у всенощной <...> и видим, что у правого клироса стоит молодой офицер в блестящей гусарской форме и то и дело поглядывает на нас, и именно на меня. <...> Когда мы выходили из церкви и народ прижал нас на паперти, этот офицер неожиданно появился вблизи нас и, слегка расталкивая напиравших богомольцев, вывел нас из церкви, проводил до ограды и очень любезно раскланялся. <...> На другой день мы отправились к обедне в ту же церковь и увидели опять у правого клироса этого офицера. Он все время обедни, как и накануне, поглядывал в нашу сторону, но только уже не на меня, а на сестру. Мы поняли, что он школьничает, и перестали обращать на него внимание. Однако после обедни он опять подошел к нам, раскланялся и назвал в первый раз свою фамилию. <...> Я пригласила его зайти в дом и познакомиться с мужем. Он принял приглашение, зашел к нам и просидел у нас более часу, беседуя с мужем и рассматривая его библиотеку. С того времени он, когда приезжал в Чембар, всегда заходил к нам, не раз запросто обедал и брал книги для чтения».
   Хозяин дома, Адам Михайлович, заинтересовал Лермонтова не только как страстный собиратель книг, на приобретение которых он тратил немалую часть своего жалования, но и как добродушный собеседник, умевший «предложить гостю живую беседу». Эти качества – простоту и искренность – поэт очень ценил в людях.
   Интересные собеседники были у внука Елизаветы Алексеевны и среди ее крепостных крестьян. Часто бывал он у «мамушки» (так Михаил Юрьевич ласково называл свою кормилицу Лукерью Шубенину), отдыхал в ее доме душой и сердцем. «Он ее страсть как почитал, словно мать родную, – вспоминала ее правнучка. – Зайдет, поздоровается, ребятишкам раздаст гостинцы, а ей иль материи на сарафан, а то даст бумажку (деньги)... а прощаясь говорит: "Жив буду, мамушка, всех вас награжу"». Не мог не зайти и этой заснеженной зимой 1836 года.
   Зять Лукерьи Алексеевны участвовал в Отечественной войне 1812 года, как и еще несколько крепостных Елизаветы Алексеевны, отслуживших полный срок по рекрутскому набору. Разве мог будущий автор «Бородино» не воспользоваться случаем поговорить с ними о знаменитом сражении?
   Поэт пробыл в Тарханах около двух месяцев: прибыл в последних числах декабря 1835 года, а уехал в 20-х числах февраля 1836-го... Снова перед глазами молодого офицера пробежали яркие воспоминания. И пусть еще не вышли из-под его пера строки: «И вижу я себя ребенком...», но теплое чувство, связанное с полетом памяти «к недавней старине», будет согревать в самые трудные минуты. Впереди поэта ждали и подвиги, и слава, и суровые испытания, и память в веках, а пока здесь, в заснеженных Тарханах, рисовал свои узоры мороз, весело потрескивали дрова в печи, ликовала зима.
   Из родного дома уезжал корнет лейб-гвардии Гусарского полка, а через девять месяцев после печальной дуэли Александра Сергеевича Пушкина вся читающая Россия узнает имя нового поэта, Лермонтова. Между двумя выстрелами, на Черной речке и у горы Машук, пройдет всего четыре года. И в этот короткий срок Михаил Юрьевич создаст лучшие свои произведения, уникальные по разнообразию, музыкальности, совершенству воплощения и безграничной мощи таланта. Трудно поверить, но произведения, составившие гордость русской и мировой культуры, создавались не в кабинетной тишине, а на постоялых дворах, в кордегардии, после светского раута, в перерыве между боями. Когда посещал «демон поэзии», поэту нужнее всего были хорошие перья и бумага, а об уютном кабинете в родном доме в Тарханах ему оставалось только вспоминать...