Бытует мнение о том, что поэты сознательно или интуитивно стремятся зафиксировать тот драгоценный момент, когда на них снизошло вдохновение. Возможно, это подспудная надежда автора на то, что через годы, когда-нибудь в этот же день его стихи отзовутся в чьей-либо душе. А, может быть, обозначением дня и месяца автор обращается к потомкам, веря, что будет «жить века».
Поставив в конце стихотворения «Умирающий гладиатор» дату «2 февраля 1836», Лермонтов оставил своим будущим читателям возможность мысленно перенестись в занесенные снегом Тарханы и узнать, что читал, о чем думал и какие эмоции переживал корнет лейб-гвардии гусарского полка в этот февральский день 188 лет назад.
Уже прошел месяц долгожданного отпуска. Он впервые за семь лет оказался в уютном уединении родного дома. Позади были два мучительных года в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Началась офицерская служба в элитном лейб-гвардии Гусарском полку, а вместе с ней – и беспечная светская жизнь с визитами, балами, «гусарскими шалостями разного рода» и, конечно, «поэзией, купающейся в шампанском». Лихой образ жизни нисколько не мешал заниматься творчеством, изучать родную историю и русский фольклор, а также вдумчиво анализировать сборник «Древние российские стихотворения, собранные Киршей Даниловым» (не исключено, что по совету С.А. Раевского, всегда интересовавшегося сокровищами устного народного творчества и ставшего впоследствии собирателем фольклорных памятников в Олонецкой губернии). Своеобразным итогом стала вышедшая из-под пера поэта поэма «Боярин Орша», в которой отразилось и серьезное увлечение Лермонтова поэзией Джорджа Байрона. Ко времени возвращения домой офицер Лейб-гвардии Гусарского полка уже осознал, что он «не Байрон», он «другой». Да, как и его поэтический кумир, «гонимый миром странник, но только с русскою душой». Эта сопричастность к духовным ценностям своего народа отчасти отразилась и в стихотворении «Умирающий гладиатор», являющимся вольным переводом из Байрона, эпиграфом к которому поэт взял строку из поэмы любимого автора «Паломничество Чайльд Гарольда»: «Я вижу перед собой лежащего гладиатора».
Иллюстрация к стихотворению М.Ю. Лермонтова
«Умирающий гладиатор»
Неизвестный автор с работы Л.О. Пастернака 1891 года
Бумага, акварель, карандаш
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Из воспоминаний современников известно, что английский язык юный поэт начал серьезно изучать с гувернером в Москве, в том числе и «по Байрону». Владеющий несколькими иностранными языками М.Ю. Лермонтов понимал, что оценить глубину и художественный язык произведения можно, лишь читая зарубежных авторов в подлиннике. Заманчиво представить себе Лермонтова в тишине родного дома с книгой любимого автора, в глубокой задумчивости от прочитанного. Почему его так сильно взволновали строфы о гладиаторском бое из четвертой песни байроновской поэмы, и он сделал к ним свой вольный перевод? Ответа мы никогда не узнаем, но с большой степенью вероятности можем предположить, что Михаил Юрьевич увидел в тексте нечто сходное с кулачным боем, свидетелем которого он был в Тарханах, когда на льду Большого пруда в силе тягался крепостной люд. Возможно, вспомнился такой же бой из тарханского детства, когда он, ребенок, расплакался, увидев садовника Василия с рассеченной до крови губой и бросился ему помогать.
Отметим, что в изложении Лермонтова гладиаторский бой более эмоционален и трагичен, чем у Байрона. Над умирающим участником поединка никто не рыдает, потому что восторженная публика отдает почести победителю. Проигравшему остается лишь сожаление о бессмысленности гибели. И потому «русская душа» поклонника английского поэта призывает к состраданию. «Напрасно – жалкий раб, – он пал, как зверь лесной, бесчувственной толпы минутною забавой…».
Этот эпизод поэмы вызвал и другие ассоциации у внука Елизаветы Алексеевны. Разве могла она подумать, что ее «любезный друг Мишенька», закрывшись в своих комнатах, не предается «приятному ничегонеделанию», а анализирует перспективы развития европейской цивилизации. Используя символические образы «развратного мира» и «жалкого раба», который погиб для забавы зрителей, М.Ю. Лермонтов размышляет о духовном кризисе европейского общества. Античное по стилистике и духу стихотворение постепенно перерастает в довольно злободневное, когда отчетливо начинает звучать авторский голос. Зная о переменах, которые произошли в странах Западной Европы после череды буржуазных революций, поэт сравнивает их будущее с судьбой умирающего гладиатора. Смерть гладиатора – это замена духовных ценностей на материальные, что в перспективе неизбежно приведет к духовному тупику и нравственной гибели. Впрочем, не будем создавать свою версию вольного перевода, а предложим внимательно вчитаться в стихи русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова, написанные им в морозный февральский день 188 лет назад, чтобы самим убедиться в современности их звучания:
Рукоплесканьями широкая арена:
А он – пронзенный в грудь – безмолвно он лежит,
Во прахе и крови скользят его колена...
И молит жалости напрасно мутный взор:
Надменный временщик и льстец его сенатор
Венчают похвалой победу и позор...
Что знатным и толпе сраженный гладиатор?
Он презрен и забыт... освистанный актер.
И кровь его течет – последние мгновенья
Мелькают, – близок час... вот луч воображенья
Сверкнул в его душе... пред ним шумит Дунай...
И родина цветет... свободный жизни край;
Он видит круг семьи, оставленный для брани,
Отца, простершего немеющие длани,
Зовущего к себе опору дряхлых дней...
Детей играющих – возлюбленных детей.
Все ждут его назад с добычею и славой,
Напрасно – жалкий раб, – он пал, как зверь лесной,
Бесчувственной толпы минутною забавой...
Прости, развратный Рим, – прости, о край родной...
Не так ли ты, о европейский мир,
Когда-то пламенных мечтателей кумир,
К могиле клонишься бесславной головою,
Измученный в борьбе сомнений и страстей,
Без веры, без надежд – игралище детей,
Осмеянный ликующей толпою!
И пред кончиною ты взоры обратил
С глубоким вздохом сожаленья
На юность светлую, исполненную сил,
Которую давно для язвы просвещенья,
Для гордой роскоши беспечно ты забыл:
Стараясь заглушить последние страданья,
Ты жадно слушаешь и песни старины
И рыцарских времен волшебные преданья –
Насмешливых льстецов несбыточные сны.